Стихи Кашежевой про Тырныауз

Белый пик горы, как белый страус,
Голову запрятал в облака...
С высоты ты смотришь, Тырныауз,
С высоты своей - не свысока.

Я боюсь, что воздухом порежусь.
Ветер твой гудит в моих ушах,
А с людьми твоими пьем мы свежесть,
Как шампанское, на брудершафт.

Скоро я, наверное, зазнаюсь
Оттого, что на исходе дня
Ты пустил, суровый Тырныауз,
Во дворцы подземные меня.

Не услуга это и не милость.
Уж закон кавказский твой таков.
Никогда мне на земле не снилось
Под землею встретить земляков.

Перед высотой твоей теряюсь,
Словно белоручка, я стыжусь...
О горняцкий город, Тырныауз,
Дружбою с тобою я горжусь!

Горы людям так твоим покорны...
Знаю, что теперь не раз в стихах
Мои рифмы протрубят, как горны,
О твоих, Тырныауз, горняках!

Инна Кашежева, 1962

ХОЗЯЙКИ МЕДНЫХ ГОР

Всем бабьим толкам назло
Спустились в рудники
Девчонки из Тырныауза,

Девчонки-горняки.

Красивые гордячки
Походкою легки...
Их не зовут "горнячки",
Зовут их - "горняки"!

И кислородом сжатым
Гудит их труд в ушах.
Разносится по шахтам
Их легкий женский шаг.

А бабьи толки что им?
Их взгляд шахтерский горд.
Идут они по штольням,
Хозяйки медных гор.

Инна Кашежева, 1962

По асфальтам, по снегам, по шорохам,
По дороге, длинной, как строка,
Вез меня Алим Кешоков
В город горняков, за облака.

Подняла нас над землей канатка,
Как воображенье, как мечта.
И дохнула холодно и сладко
В лица голубая высота.

Ради шутки, ради первой пробы,
Пусть жестка, засалена, стара,
Уступили нам шахтеры робу,
Свою робу нам, рабам пера.

Не чужие. До всего нам дело
И на все обычные права.
Ищут здесь крупинки молибдена,
Как поэты рифмы и слова.

Здесь душой становятся моложе.
Здесь умом становятся мудрей...
Горы сверху были так похожи
На ручных доверчивых зверей.

Инна Кашежева, 1962

Мы жили праведно и строго
в тени отеческих могил.
И все же мы забыли Бога,
а он нас помнил и любил.
Глоток воды и корка хлеба...

Ему не надо ничего.
Он ждал: когда же мы не в небо
вглядимся зорко, а в Него?
Но, как моря, мельчали цели
и стыло прошлое в золе.
Как много ставят свечек в церкви...
Как мало веры на Земле!

Инна Кашежева

РЕТРОСПЕКТИВА

I
В том городе мне было двадцать лет.
Как странно говорить об этом - было!
Тогда еще разлука не трубила
и белым был весь этот белый свет,
как чистый лист. Все от меня зависит,
все будет так, как повелю.
И тот, кого я завтра полюблю,
еще не раз глаза свои приблизит
к чужим глазам, похожим на мои,
не осознав всей краткости пролога,
поскольку репетирует природа
без нас мгновенья и века любви.
Мгновенья и века...Ну а пока -
мне двадцать лет, и незнакомый город
распахнут мною, словно тесный ворот
на старенькой рубашке паренька.
И дышит город, как большая грудь
уставшего за день молотобойца.
Он говорит мне : "Ты меня не бойся,
я пригожусь тебе когда-нибудь!"
Он добр и снисходителен ко мне,
под ноги выстилая мостовые...
Но он не знает то, что я впервые
сама с собой и с ним наедине.
Что мне сегодня ровно двадцать лет,
что, с ним общаясь, я себя готовлю
для встречи с миром, жизнью и любовью,
что он сегодня - весь мой белый свет.
Что неспроста я оказалась здесь,
свою судьбу с его судьбой скрепила:
чтоб написать потом об этом - было,
мне надо убедиться, что я есть.

II
О где те вешние луга
без гроз и без прикрас
и то, как вольтова дуга,
касанье губ и глаз?

О где те, первые слова
в душе, не на листке,
которые родясь едва,
исчезнут вдалеке?

Где тот обманчивый дурман
некошеной травы,
который веру даровал
в бессмертие любви?

Во всемогущество стихов,
в таинственность луны...
Наивен бог моих лугов,
лугов моей весны!

Сперва луга, теперь стога,
потом падут снега...

III
Несчастье нежданно приходит,
но входит чуть слышно, бочком...
И постную мину состроит,
и слезы смахнет кулачком.
Но бегают скорбные глазки
по лицам, чьи щеки белы,
и ждут с нетерпеньем огласки
чужой, невозможной беды.

А счастье - душа нараспашку:
смеется, ликует, поет.
Последнюю снимет рубашку,
последнюю трешку займет.
Все весело, суетно, шумно
на службе, с друзьями, в семье...
Поэтому счастье - безумно,
а горе - себе на уме.

Но рядом они пребывают
и правят на равных пиры.
...Вот так непохожи бывают
порой две родные сестры.